Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
"Чешское фото"
Режиссер-постановщик - Александр Галин
Художник - Давид Боровский
Спектакль идет без антракта, продолжительность - 1 час 45 минут
Н. Караченцов - Лева Зудин
1995г.
 
Из книги "Ленком". Николай Караченцов. (автор Вера Холодова)
 
  
 


На сцену 'Ленкома' Караченцов в последние годы выходит нередко - кроме многофигурной 'Юноны', еще в трех камерных спектаклях на двоих. В каждом - суперзвездный партнер Олег Янковский ('Школа для эмигрантов' Д. Липскерова, режиссер Н. Гуляев), Инна Чурикова ('Сорри' А. Галина, режиссер Г. Панфилов) и приглашенный со стороны Александр Калягин ( 'Чешское фото' А. Галина, он же режиссер; как значится :в преграмме, это 'совместная постановка Театра 'Ленком' и Российского театрального агентства').
Совершенно разные сюжетно спектакли не чужды друг другу по некоторым внутренним настроениям и мотивам существования действующих лиц.
Все шестеро персонажей - и два школьных учителя, и летун-эмигрант со своей бывшей невестой, скромной работницей больничного морга, и два бывших друга, увлекавшихся в далекой молодости фотографией, - при всех своих отличиях (не говоря о том, что они принадлежат разным драматургам), в частности стилистики проживания на сцене, несхожести биографий, - живут в одно время, в одной стране и близки друг другу по некоторым важным параметрам. А. Свободин в статье о первом из названных спектаклей, которая озаглавлена 'В стране Гденаснет', написал об этом очень точно и тонко. И хотя речь в ней шла об одной лишь паре героев, ее формулировки можно легко 'применить' к остальным двум парам (все они, кто в настоящем, кто в прошлом, имеют (имели) отношение к той одной прослойке, именуемой 'интеллигенцией'), 'Эти двое, скорее всего, бомжи своего воображения, бомжи по внутренней сути. Это, может быть, даже мы с вами, читатель. Авторы спектакля намекают, что состояние духовных бомжей стало нашим естественным состоянием. Второй натурой, так сказать. Хотим эмигрировать вообще. Из квартир, где живем, из нашей социальной действительности, от жены. В конце концов, хотим эмигрировать из самих себя. Реальная эмиграция тут ни при чем, это частный случай. Про это пьеса, и про это спектакль. (И два других спектакля - про то же. - Г.Х.). Про то, как оборачиваются анекдотами наши желания, наши мечты, про то, как сказал некогда поэт: 'Суждены нам благие порывы, но свершить ничего не дано'.
Остановимся на последней работе Николая Караченцова. Не потому, что она самая из трех новая и лучшая. Хотя, по правде сказать, актер здесь более органичен, чем в первых двух, ему удается преодолеть излишнюю эстрадность, репризность, специфическую манеру общаться с партнером 'через зал' (в чем его не раз упрекали). Остановимся на его Леве Зудине, потому что эта роль кажется началом некоего воображаемого списка будущих ролей артиста.
В последние годы Караченцов-Резанов появляется на ленкомовской сцене в очередь с Караченцовым-Зудиным из пьесы А. Галина 'Чешское фото' - опустившимся, покалеченным жизнью, сильно подвыпившим чудиком, в прошлом провинциальным саратовским фотографом.
Если при первом же выходе на сцену Александра Калягина в 'Чешском фото' - не в меру упитанного, холеного, с бритой бычьей шеей, в дорогом пиджаке экзотичного модного цвета, с тотально раздраженным лицом по поводу всех окружающих, всего окружающего и себя самого включительно - зрительный зал буквально взрывается заслуженными аплодисментами, то при виде Караченцова в своем новом (для зрителя) обличье зал замирает в шоке.
В чем-то несказанно старом, его синему плащу -болонье столько лет, что страшно подумать, черном берете, надвинутом на лоб, Зудин выглядит бомжем в предпоследней стадии, то есть он еще не упал в грязь и его немыслимо короткие бесформенные брюки пока еще сравнительно чисты, но, кажется, он вот-вот свалится, выпил много и с трудом стоит на ногах... Потрясающе правдоподобное, натуралистичное актерское решение. Сидящие на своих местах, согласно купленным билетам, испытывают знакомое чувство: когда в электричку или в вагон метро входит просящий(ая) милостыню, то ли ряженый, то ли нищий, то ли на выпивку просит, то ли и вправду на хлеб, находит смесь жалости с желанием встать и выйти, хочется подать и тут же забыть, а нельзя - поезд (спектакль) идет, и остановка еще не скоро.
Опомнившись от первого 'неловкого' впечатления, приступаем ко второму, менее поверхностому. Ведь не может же по-настоящему потрясти столь точная этюдная достоверность в исполнении такого многоопытного и талантливого мастера. Вскоре привыкаешь даже к фантастическому визуальному обману - Зудин на целую голову ниже Резанова.
По-настоящему серьезно заставляет задуматься манера Зудина говорить, избранная Караченцовым (наверно, вместе с режиссером, которым на сей раз стал сам драматург). Найдена труднопередаваемая стилистика разговорчивости давно нетрезвого человека, привыкшего общаться с окружающими в этаком неустойчивом состоянии почти невесомости. Нередко приходится прямо на улице или в магазине невольно поражаться тому, как бомж (бомжиха), в состоянии многодневного алкогольного или 'наркотического' опьянения, несет что-то неразборчивое, но, если прислушаться, - очень грамотно, неглупо, порой можно уловить столь глубокие рассуждения о жизни и о себе, что с ужасом понимаешь: среди них - бывшие интеллигенты, измененные жизнью и собственным духовным 'бомжизмом' (по мысли А. Свободина) до неузнаваемости.
На этой тонкой грани маразма и ясновидения удерживается на протяжении всего двухчасового диалога Зудин Караченцова. И возникает желание защитить драматурга Галина, которого в последние годы много справедливо критикуют за внешнюю 'информационность' его пьес, за нарочитую актуальность ситуаций и самих галинских героев, за перенасыщенность внешнего действия, создающего ощущение чтения не драмы, а газеты, журнала для сидения перед телевизором. Но возможно, Галин (актер по первой профессии) понимает: большие актеры (категории 'А') сумеют вобрать в себя это многословие и распорядиться им с толком. Надежды драматурга сполна оправдала Чурикова в 'Сорри'. Повезло и на сей раз. Перед нами два бывших друга-приятеля, оба в прошлом фотографы. Один - удачливый столичный денди, чей-то сынок, которому удалось выйти сухим из воды - не сесть за решетку по нелепейшему обвинению в публикации обнаженной девушки на обложке журнала 'Чешское фото' в тот самый злополучный 68-й. Другой - как раз пострадавший соавтор той самой 'порнопродукции', отсидевший весь срок сполна и оказавшийся не у дел в этой жизни. Актеры демонстрируют совершенно разные вариации обращения с галинским перенасыщенным текстом.
Павел Раздорский Александра Калягина, через много лет оказавшийся в Саратове, городе своей молодости, находится в экзальтации - на него нахлынули воспоминания, чувства утраченных грез и вины. У него какое-то нервное многословие - словесный понос; в иных поворотах диалога с Левой Зудиным, подло преданным товарищем и свидетелем их общего 'преступления', он оказывается безоружным и старательно заговаривает зубы своему 'визави'; наконец, манера постоянно говорить не к месту, изрекать пошлости, рассказывать анекдоты и истории из своей фантастичной 'новорусской' жизни - обнаруживает ту внутреннюю пустоту, которую он не может скрыть ни от старого приятеля, ни от нас, ни от себя самого: так он и проживает свою жизнь, не проживает, а проговаривает ее, пробалтывает.
У Караченцова-Зудина - своя психологическая разработка текста роли. Так-как он, Лева Зудин, то ли разыгрывает из себя, то ли действительно является Чудаком с большой буквы, находится то ли в постоянном подпитии, то ли принял для храбрости перед встречей со старым другом (через 30 лет!), позволяет себе некоторые свои тематические монологи интонационно доводить до абсурда, вернее, до полуабсурда. Их трудно как следует разобрать, и это вызывает протестное желание вслушаться... Текст не навязывается 'целиком', не превалирует над содержанием. Так происходит, к примеру, с рассказом Зудина о саратовском актере - местной знаменитости. Это трагикомический сюжет (скорее для 'небольшого рассказа', чем для монолога героя пьесы) о бессмысленной и ничтожной жизни на продажу. Зудина не слушает, будто не слышит, его единственный собеседник Раздорский, эта история ему глубоко неинтересна, и, кроме того, он, как всегда, занят только собой. Нетрезвый Зудин говорит, таким образом, себе под нос, разговаривает сам с собой. Поэтому и нам трудно сосредоточиться... Так мы слышим 'поучительный' рассказ в изложении пьяного, но умного и интеллигентного бомжа, а не 'по радио'. Куда подевались назидательность и 'наглядная агитация' отрывка!
Смысл созданного Караченцовым образа не исчерпывается талантливой пластикой внешнего и внутреннего рисунка, уточняющего важные социальные, духовные очертания современного 'маленького человека'. Еще больший смысл состоит в том, что драматург-режиссер и актер 'побеспокоились' не только о приметах сегодняшнего изгоя, но наделили этого 'слабого' героя чертами историко-философского, вневременного значения. Этот трагикомик - человек во все времена - чувствует не только собственную боль, но и боль другого человека, может быть даже лучше и раньше его. Испытанные страдания (почти святого мученика) научили его лучше других ориентироваться в системе истинных и мнимых ценностей. Он 'бомж' и 'внутренний эмигрант' не по собственному желанию, но он принимает решение остаться там, в своей истории, отказываясь от привлекательных предложений временно раскаивающегося и потому совершенно искреннего Раздорского. Вспоминается роль молодого Караченцова в вампиловском 'Старшем сыне' и Сарафанова, его ненастоящего по роли отца, Евгения Леонова, который, возможно, 'стоял перед глазами' Зудина во время репетиций 'Чешского фото'...
Рядом с пьесой, опубликованной в журнале 'Современная драматургия', печатаются высказывания автора и двух артистов после премьеры. Они словно еще не сменили свои театральные костюмы и говорят оставаясь в образах.
Галин: На самом деле они одинаковы, и в каких-то глобальных условиях на них одинаково хлещет свинцовый дождь истории - или вечности.
Калягин (о своем герое): Я видел этих людей. Они разные: есть негодяи, лгуны, подлецы. Но есть и такие, которые, раз предав свои идеалы, любовь, друга, мучаются и расплачиваются.
Караченцов: Зудин - такой человек, что у него всегда будет болеть сердце за Раздорского. Потому что это его единственный друг и другого больше не будет, потому что он ему дорог, несмотря на всю сложность их взаимоотношений.

------------------------------------------------------------------------------------------------------
http://www.theatre.ru/review/lenkom.html

Наши краткие рецензии на некоторые спектакли
Московского театра "Ленком"
 
  
 


Александра Галина в Ленкоме любят. Неслучайно афишу театра украшают две его пьесы: "Sorry..." в постановке Глеба Панфилова, и "Чешское фото", воплощенный на сцене самим автором. Трудно понять, чем руководствовался драматург, решив выступить в качестве режиссера, ибо усилия его в этой роли практически незаметны. Строго говоря, спектакль отдается на откуп актерам, от которых требуется одно - донести до публики незамысловатый, путанный, с претензией на глубину текст галинской пьесы, написанной, как и "Sorry...", "на двоих". Николай Караченцов и Александр Калягин играют старых приятелей, встретившихся спустя много лет. Два друга, два саратовских фотографа, в поисках идеала запечатлевшие в далеком 1968 году обнаженную грудь своей приятельницы и пославшие снимок в журнал "Чешское фото", вспоминают прожитую жизнь, исковерканную той давней фотографией, по прежнему бережно хранимой одним из героев. Обвиненных в шпионаже друзей хотели посадить, но досталось лишь одному - Леве Зудину (Николай Караченцов) - отсидевшему по полной программе (правда за порнографию). Обладательница прекрасной груди была вынуждена сменить роль первой актрисы саратовского театра на роль гардеробщицы. Третьему участнику событий - Павлу Раздорскому (Александр Калягин) - досталось меньше всех: папочка "отмазал" сына от тюрьмы и увез дорогое чадо в Москву. А в столице героя ждала головокружительная карьера: начав кремлевским фотографом, он стал финансовой "акулой". И вот спустя почти 25 лет бедный саратовский фотограф и московский финансист, приехавший в родной город лишь затем, чтобы прикупить недвижимости, ведут на борту бывшего парохода, а ныне ресторана "Саратов" долгий и утомительно однообразный разговор на вечную тему о том, что "нет в жизни счастья". А точнее о том, что количество радостных минут не зависит от суммы имеющейся у тебя в карманах наличности; о том, что нищий может быть счастливее принца; и о том, что судьба равно обманывает и принцев и нищих. Подстать монотонной, изобилующей повторами пьесе и игра актеров - поверхностная и однообразная. Николай Караченцов в течении всего спектакля старательно горбится, мнется, униженно суетится, изображая забитого жизнью провинциала, имеющего, однако, свою маленькую гордость. Александр Калягин привычно барственен, вальяжен и шумен (в особо эмоциональных эпизодах). Спектакль невыносимо скучен и утомителен. Впрочем, кому-нибудь неторопливый и подробный разговор "ни о чем" в исполнении двух хороших артистов может искренне понравиться. Что ж, поспорим о вкусах... А.С.