Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
'Юнона и Авось', реж. Марк Захаров - граф Резанов
1981г.
 
Из истории "Юноны и Авось":
8 июля 1981 года состоялась премьера 'Юноны'
8 июля 2001 года спектаклю исполнилось 20 лет
3 февраля 2002 года - 800-е представление 'Юноны'

Из книги "Ленком". Николай Караченцов. (автор Вера Холодова)

Граф Резанов - второй герой (после Тиля Уленшпигеля), пришедшийся Караченцову впору, совпал с ним не только по возрасту (на момент создания спектакля актеру было около сорока, герою чуть за сорок), не только по имени-отчеству - оба Николаи Петровичи. Наше внимание привлекли другие совпадения - граф Резанов тоже оказался человеком Возрождения и тоже не к месту и не ко времени. Не в последнюю очередь поэта Андрея Вознесенского прельстил в этой истории именно парафраз на тему вечной шекспировской трагедии Ромео и Джульетты, российско-калифорнийский вариант, которой лег в основу его поэмы 'Авось'. Вот уже два десятилетия у зрителей неизменно появляются на глазах слезы и ком в горле при звуках шлягера композитора Алексея Рыбникова, который Резанов и юная Кончитта поют в рок-опере порознь и вместе, прощаясь навсегда:
И качнутся бессмысленной высью
Пара фраз, залетевших отсюда.
Я тебя никогда не увижу,
Я тебя никогда не забуду.

Однако с неослабевающим напряжением сегодняшний зал слушает не только про это. Я побывала вновь на 'Юноне и Авось' совсем недавно. Когда на фоне по-прежнему блестящих балетно - мимических, танцевально-спортивных массовок благородный и сильный романтический Резанов-Караченцов, стоя на авансцене вздыбленных подмостков, в полном публичном одиночестве, своим неповторимым хрипловато-лирическим срывающимся баритоном поет:
Российская империя - тюрьма,
Но за границей та же кутерьма.
Родилось рано наше поколенье,
Чужда чужбина нам и скучен дом.
Расформированное поколенье,
Мы в одиночку к истине бредем, -
все, без исключения, поколения, сидящие в зале (не только нынешняя молодежь, которая всегда здесь составляет большинство, но и бывшая), буквально цепенеют от этого (для нас 'вечного') стоического и безнадежного исповедания.

С годами спектакль ненароком приобрел новый (он же старый) трагический смысл. Вспоминая 'цензурную' историю постановки, Вознесенский в журнале 'Русская Америка' пытается воспроизвести до-перестроечный кошмар политических табу и подробности героической борьбы и победы создателей и участников тогдашней 'Юноны': 'Караченцов, блистательный актер, стриженный по-современному, хриплым голосом произносит текст, не скрывая, что играет себя, всех нас'.
И вот, двадцать лет спустя, входишь в зал 'Ленкома'... Какой-то порочный круг: так было в 1806-м, когда Резанов снаряжал свою экспедицию к берегам Америки, так было в наших 70-х, когда Вознесенский писал текст поэмы, и в начале 80-х, когда появилась рок-опера. И в конце нынешнего - начале нового века - все те же перспективы: разочарования, тревоги, вечно неоправдывающиеся надежды, те же иллюзии... и - разобщенность.
Со времени премьеры много воды утекло, сменилось немало исполнителей 'Юноны'. Но вновь и вновь красивый, стройный, нестареющий, несгибаемый русский путешественник, человек с бульвара 'Возрождение' (Николай Караченцов), с навязчивой Колумбовой идеей открытия своей Америки, словно какой-то вечный герой Дункана Макклауда, собирается в путь, преодолевает огромные пространства, влюбляется и погибает... А потом возрождается из пепла и снова в путь...
Однако спектакль не превращается в анахронизм не только благодаря его (не радующей) 'злободневности', но и в связи с его особыми эстетическими параметрами, которые сродни как раз не временам российского Просвещения, а скорее временам европейского Чинквиченто, как называли итальянцы свою эпоху Микеланджело и комедии дель-арте. Неистребимая энергетика 'Юноны' связана с театральными канонами той поры, изложенными в манифесте испанца Лопе де Вега 'Новое искусство...', где непременно требуется 'смешение трагического с забавным', 'смесь возвышенного и смешного': Автор этого стихотворного трактата ссылается на саму 'природу', которая 'тем для нас прекрасна, что крайности являет ежечасно'. Стилистические вольности буквально наводняют и текст пьесы, и музыку, и режиссерскую партитуру рок-оперы. Как писал В. Семеновский, автор аналитической статьи, посвященной совсем тогда новой 'Юноне' - и по возрасту, и по режиссерскому решению: 'Кому не нравится, что высокое грешит обернуться низким, а низкое-высоким, кто хотел бы служить при шлагбауме, отделяющем поэзию от прозы, героику от иронии, гармонию от дисгармонии, эклектику от синтеза и, наконец, текст от подтекста, тому Захаров и не должен нравиться'.
'Ренессансный' спектакль, заново нашедший счастливую формулу гармонии (хорошо забытую старую), оказался под стать своему герою, устремленному к также хорошо забытым идеалам, став своего рода зеркалом для героя.