На главную   Содержание   Следующая
 
Вера Холодова. "Николай Караченцов"
 
0н принадлежит к разряду не просто наиболее известных московских артистов, популярнейших героев «Ленкома», к плеяде зрительских кумиров театра, кино, телевидения. Перед нами достаточно редкий феномен российского культурологического небосклона, имя которому — «суперзвезда».
Вспоминая о триумфальных гастролях во Франции спектакля «Юнона и Авось» в книге «Контакты на разных уровнях», Марк Захаров признается: «…мало написал о Николае Караченцове»… и далее «оправдывается»: «Это не так просто сделать. Да и мнения, честно скажу, в иностранной прессе о нем резко разделились. Некоторые писали о Караченцове как о звезде, другие – как об очень большой звезде. Я, чтобы в корне отличаться от зарубежных авторов, хочу написать о нем как о редкой суперсверхсуперзвезде, медленнго переходящей в стадию сверхсверхсуперсупер большой звезды. (Так к хочется добавить — с последующим возможным взрывом. Но и он тоже надо мной смеется, и я просто свожу с ним счеты)»
При всей кажущейся пародийности подобного «звания» оно в данном случае соответствует реальности. И тому имеется немало подтверждений.
Прежде всего — многолетняя популярность его ролей-долгожителей, не ослабевающая годами. Его Тиль Уленшпигель просуществовал на сцене более пятнадцати лет, его Николай Резанов существует больше двадцати лет. Они словно вырастают вместе со своим хозяином – духовно, физически, нравственно. Не теряя внешней формы (а это очень нелегко: каждая из них рассчитана на предельные возможности, актерские и человеческие), актер осознанно или невольно продолжал процесс постижения литературной канвы образа. По мере взросления актера, перемен житейских декораций за пределами театра и внутри него, в зависимости от колебаний зрительских настроений и восприятий. Так или иначе, но роли эти не стояли на месте, не дряхлели, не давали скучать ни исполнителю, ни публике, обрастали околотеатральными легендами и позволяли говорить об универсальности караченцовского сценического мастерства: профессионально танцующий, поющий и играющий одновременно — всегда у нас большая редкость.
Но это еще не все, что способствует пресловутой сверхпопулярности, не дающей ни сна, ни отдыха от корреспондентов многочисленных газет и журналов разного пошиба. Кроме театра, в поле зрения Николая Караченцова целый ряд иных муз и хобби, требующих уйму времени, сил и талантов. Наиважнейшим из них является, конечно, кино. Можно насчитать не менее ста кинофильмов и телефильмов, где снялся он в ролях первого плана и эпизодических. Другая его маниакальная страсть — пение, ему недостаточно участия в музыкальных спектаклях. Караченцов постоянно осваивает все новые и новые песни, записывает их на аудиокассеты, компакт-диски, не говоря уже о клипах и о концертах. С этим связаны его частые путешествия из Москвы в Петербург и обратно, а также во многие другие пункты прибытия поездов и самолетов на родине и за рубежом... А еще участие в общественной жизни: то выбирается президентом какого-то престижного клуба, то возглавляет жюри Фестиваля имени Андрея Миронова, то навещает подшефную школу искусств в городе Красноармейске, которой не устает восхищаться, и т. д. и т. п. Все это требует не только времени, но и особой выносливости. Выручает спорт, который, в свою очередь, не обязанность, а увлечение: каждодневная утренняя зарядка, тренажеры в родном театре, теннис, футбол,.. Времени в обрез, спать приходится по четыре-пять часов в сутки, не бывать в полноценном отпуске по многу лет.
Зато он не нуждается в каскадерах и дублерах, сам может укротить норовистого коня, спрыгнуть с крыши вагона идущего поезда. А как дерется! Ну прямо второй Жан-Поль Бельмондо, говорящий всегда в нашем прокате голосом Николая Караченцова.
«Русский Бельмондо» также не смазлив и напоминает обезьяну как «оригинал», моложав, обаятелен и привлекателен.
Таков портрет актера-супермена или человека-оркестра. Деваться некуда — популярность стала еще одной ролью, а скорее еще одной нагрузкой Караченцова, с которой он тоже справляется, умудряясь не утратить чести и достоинства. Притом, что у акулы пера часто женское лицо и в своем внимании к «персонам грата» хищница бывает безжалостна. Суперзвезду может обидеть каждый.
Как ни пытается актер объявить табу на домашние темы, на информацию о своей частной жизни, все бесполезно. Какое-то сочетание прошлого любопытства сродни подглядыванию в замочную скважину с модной нынче «гласной» любознательностью без стыда. Из всевозможных интервью мы узнаем не только о том, что после премьеры «Тиля» молодой актер «наутро проснулся знаменитым». Символом суперпопулярности спектакля и его героя стала легенда, рассказанная Марком Захаровым: разбили стекло и украли фотографию Коли. Этот миф, не раз пересказанный своими словами, за десятилетия оброс журналистскими разночтениями: одни говорят, стекло разбили в фойе, другие утверждают — прямо на улице, в витрине театра…
У «папарацци», с фотокамерой в руках и без нее, нет тайн от читателя и зрителя, чем выше рейтинг любимого героя, тем меньше секретов о нем. Становится известным буквально все, вплоть до «кликух» его, например, Калясик. И что курит только крепкую плебейскую «Приму» без фильтра, а приличные сигареты держит дома для гостей. И что если пьет, то только водку, а ест что попало, наспех, всегда некогда.
Остановила свое и ваше внимание на «внеактерской» жизни Николая Караченцова вовсе не для того, чтобы «пожурить» его интервьюеров, тем более что эти откровенные беседы появляются на страницах не желтой, но и вполне серьезной прессы и, кроме того, среди «дотошных» журналистов встречаются искренние фанаты артиста. Они не хотят упустить важные штрихи к портрету и ненароком показать одинокого жизнерадостного трудоголика, забыв про его жену, ленкомовскую актрису Людмилу Поргину, про их сына, не пошедшего по театральным стопам родителей, избравшего не менее тернистый путь — будущего дипломата. И, наконец, про четвертого члена семьи — собаку породы Лабрадор, по прозвищу Мильва Агаповна Мур.
Перелистываю подшивку старых и недавних интервью Николая Караченцова, раздумывая о стилистике его наиболее значимых ролей и вспоминая собственные наблюдения за ним — в артистическом доме отдыха «Щелыково», куда он любил приезжать еще мальчиком на школьные каникулы, а потом - вырываться во время коротких антрактов между гастролями и съемками... И прихожу к выводу, что не все так просто с его «имиджем», как это может показаться. Его ответы часто не, состыкуются с вопросами, притом что формально он совершенно адекватен. Можно сказать, он слишком адекватен. Порой он не проявляет той кокетливой уклончивости современного непростого «простого парня», на которую явно претендует слишком : в лоб поставленный вопрос. А то, что собеседник по привычке благосклонно принимает за суперскромность суперзвезды, является обескураживающе честным признанием на редкость искреннего и открытого человека: «Каждый раз мордой об стол — вот что такое для меня любой выход к зрителю». Или: «Согласен, надо уметь делать на сцене все, но я никогда этому не научусь». А на дежурный вопрос типа «Что для вас в профессии актера самое главное?» он, как в том анекдоте про «зануду», на вопрос «Как дела?» начинает рассказывать о своих делах, то есть не использует приготовленную заранее остроумную отговорку, не интригует читателя, дабы вызвать к себе еще больший интерес, а говорит все как есть, обращаясь не столько к потенциальному зрителю, сколько к потенциальному или состоявшемуся актеру.
Его монолог выглядит, возможно, нравоучительным, излишне пафосным, чересчур максималистским. Но это то, что он действительно думает, и то, по каким законам он живет в профессии: «Единственным инструментом артиста является он сам — его нервная система, его тело, его голос, лицо, его психические и физические данные. Умело, с максимальной нагрузкой владеть этим неповторимым инструментом, постоянно, изо дня в день, совершенствовать его, все время меняясь, «подстраиваясь», — и к возрасту, который не стоит на месте, и к новым ролям, и к новым требованиям времени, — это, на мой взгляд, и есть путь к «умению делать все». Или, говоря иначе, единственный путь, единственная возможность, став артистом, остаться им».
О парадоксах Караченцова критики уже заявляли не раз. Если говорить о его творчестве, в глаза бросается, к примеру, его тяготение к ролям взаимоисключающих амплуа. Неограниченные артистические возможности он продемонстрировал в 70-е, великолепно сыграв с двухлетними промежутками сначала Тиля в лексике площадного безудержного лицедейства, затем Бусыгина (телефильм «Старший сын» по пьесе А. Вампилова), проявив явную склонность к серьезной драме вампиловского толка, требующей от актера тонкой душевной организации, психологизма, владения искусством камерного диалога, во многом строящегося на подтексте. Караченцов выдержал экзамен у самого Евгения Леонова, гениально игравшего там трагикомического Сарафанова. И вскоре — чисто комическая роль в телевизионной «Собаке на сене» Лопе де Вега. Дворянина-идиота маркиза Рикардо Караченцов играл так смешно, легко и непринужденно, как будто он родился в рубашке комика, в его классическом варианте, о нем говорили и как о выпускнике мхатовской школы, и как об актере вахтанговского направления.
Оставим на время в покое стилистическую «несовместимость» перечисленных персонажей и поглядим на некоторые противоречия (или кажущиеся противоречия?) в натуре самого актера.
С одной стороны, в нем «сидит» какое-то взрывное устройство лидера, вместе с тем он относительно нелюдим. То есть он абсолютно контактен, общителен, казалось бы, публичен (эстраден), вместе с тем — не персонаж современной тусовки — предпочитает сам выбирать компанию, не подчиняясь стадному чувству, тяготится несвободой выбора. На вопрос о друзьях вспоминает школьных товарищей, с которыми поддерживает отношения, хотя времени на это почти не находит, но знает, что в трудную минуту может на них положиться, и это случалось не раз. В нем как-то уживаются постоянство с переменчивостью, консерватизм с мобильностью. Можно себе представить, что один он не бывает никогда, вокруг всегда люди. Похоже, вместе с тем он человек, которому не чуждо ощущение одиночества. Но нет комплекса одиночества, невостребованности.
Робин-гудовские мотивы многих его ролей, постоянный настрой на преодоление, клокочущий актерский темперамент, хриплый поющий голос, вызывают у критиков желание сравнивать его с Высоцким. К тому же неравнодушие к «военной» теме («то, что было не со мной, помню»). Но мешает этому сравнению и несовместимость поколенческая, и присущее Караченцову какое-то несовременное — вневременное — чувство гармонии (к нему мы еще вернемся), которое не позволяет ему, несмотря на реактивность характера и жажду справедливости, впадать в эмоциональную протестантскую крайность. Непростой случай. Он не принадлежит к хорошо знакомым героям безвременья, затянувшегося у нас, иногда кажется, навсегда. Не имеет черт антигероя. Не наблюдается в нем и его персонажах ни раздвоенности, ни второго дна. В отличие от экранных и сценических прототипов своих сверстников и коллег герои Н.Караченцова никогда не уходили во внутреннюю эмиграцию и, соответственно, никогда из нее не возвращались. Не позволял себе (и близким героям своим) страдать от болезненного самолюбия и не пробавлялся цинизмом, даже здоровым, — не его жанр. И уж совсем не напоминает человека не от мира сего, в традиционном понимании этого типажа. Иными словами, не был... не состоял... не участвовал...
Подумалось, что основной парадокс Караченцова состоит в том, что он, конечно, суперактер с чертами супермена, настоящий профи, истинный герой, но... герой не нашего времени. Одновременно парень из нашего и не из нашего города. Ничего страшного, не пугайтесь, так бывает, это не больно. Какого же он времени и места? — опешите вы.
Единственно, о чем можно говорить с определенной уверенностью, — по психофизическому складу и образу мышления он близок тем самым полюбившимся ему героям-долгожителям, с которых мы начали портрет актера. Это законное предположение, если принять за аксиому, что не только исполнители имеют власть над своими персонажами, но существует и обратная связь.
Тиль и Резанов? Но они же такие разные, совершенно полярные. Один — народный балагур и бесстрашный бунтарь из фламандского средневекового фольклора, в красном шутовском колпаке. Другой — действительный камергер Двора Его Императорского величества, руководитель первой русской кругосветной экспедиции, блестяще образованный, холеный дипломат начала XIX просвещенного века. Это так и есть, однако речь пойдет не о единстве и борьбе противоположностей или полифоничности, свойственных творческой личности актера, а, напротив, о том общем, что наблюдается порой (и в данном случае) у людей абсолютно вроде бы разных по происхождению, времени и месту пребывания на Земле, вероисповеданию...
Со времени премьеры «Юноны и Авось» много воды утекло, сменилось немало исполнителей «Юноны». Но вновь и вновь красивый, стройный, нестареющий, несгибаемый русский путешественник, человек с бульвара «Возрождение» (Николай Караченцов), с навязчивой Колумбовой идеей открытия своей Америки, словно какой-то вечный герой Дункана Макклауда, собирается в путь, преодолевает огромные пространства, влюбляется и погибает... А потом возрождается из пепла и снова в путь...
«Ренессансный» спектакль, заново нашедший счастливую формулу гармонии (хорошо забытую старую), оказался под стать своему герою, устремленному к также хорошо забытым идеалам, став своего рода зеркалом для героя.
Не случайно мы не торопились причислять декостеровско-вампиловско-лопедевеговские поиски амплуа к парадоксам Караченцова. В этом, скорее всего, выражалась его «генетическая» тяга к гармонии и отпущенная ему природой (и случаем) возможность ее воплотить. Сегодня смотрящаяся несколько старомодной все та же потребность в гармонии поддерживает в актере жажду равновесия — сочетания высокого с низким, если не в одном представлении, то хотя бы в двух, существующих рядом.
Так в последние годы Караченцов—Резанов появляется на ленкомовской сцене в очередь с Караченцовым—Зудиным из пьесы А. Галина «Чешское фото» — опустившимся, покалеченным жизнью, сильно подвыпившим чудиком, в прошлом провинциальным саратовским фотографом.
Объективности ради надо отметить, что пресловутая возрожденческая вера актера и части его персонажного электората в «безграничные возможности человека, его воли и разума» (как пишут в учебниках истории по поводу приоритетных воззрений XIV—XVI веков), позволяет Караченцову с успехом продолжать «гонки» на длинные дистанции и на выживание, не сбавляя темпа. В 90-х он, как всегда, много играет. Посетители самого гигантского в мире зрительного зала — завсегдатаи вечернего ТВ — имели удовольствие лицезреть его в двух популярнейших сериалах. В роли гусарствующего дворянина Коврова в многосерийных «Петербургских тайнах», снятых по бестселлеру XIX века. И в заглавной роли разоблачителя криминальных тайн нашего времени. Пожалуй, мы еще не видели столь «нетипичного» сыщика, как в этом современном телетриллере под названием «Досье детектива Дубровского».
И на сцену «Ленкома» Караченцов в последние годы выходит нередко — кроме многофигурной «Юноны», еще в трех камерных спектаклях на двоих. В каждом — суперзвездный партнер Олег Янковский («Школа для эмигрантов» Д. Липекерова, режиссер Н. Гуляев), Инна Чурикова («Сорри» А. Галина, режиссер Г. Панфилов) и приглашенный со стороны Александр Калягин ( «Чешское фото» А. Галина, он же режиссер; как значится в программе, это «совместная постановка Театра «Ленком» и Российского театрального агентства»).

http://deniro.narod.ru - Подробно об актере Роберте Де Ниро - фильмография и видео
http://comfort-da.ru-Теплый Дом - конвектор, душевая кабина, полотенцесушитель